...Я вернусь в Карабах

Материал из Karabakh War Press Archive
Перейти к: навигация, поиск
Original title: ...Я вернусь в Карабах
Author: Наталья Петровa
Source: Республика Армения № 112 (154) from 1991-06-21


Степанакертская шкала № 2. Фото Левона Арсенянца.

В номере «РА» от 5 июня были опубликованы страницы из «Карабахского дневника» московской журналистки Натальи ПЕТРОВОЙ. Предлагаем вниманию читателей продолжение дневника.

6 ИЮНЯ 1991 ГОДА

Уезжаю. Дальняя дорога. Все тоньше ниточки, связующие с Арцахом, с друзьями. Все дальше расстояния. Все сильнее боль разлуки.

С утра непривычно хмурится раскаленное добела ереванское небо. Первые капли дождя, круглые и застенчиво-скупые, ударяются о стекло машины. Тают в лиловых сумерках Матенадаран, силуэт Матери-Армении, церковь Святого Саркиса. Аллеей гвоздик провожает дорога на Звартноц. И всегда сдержанный при расставании город, нарушая традиции, прощается со мной проливным дождем.

Москва встретит умиротворенной тишиной ночных арбатских переулков. На перине из тополиного пуха нежится в июне русская столица. Беспробудным сном сладко почивает матушка белая Русь... Тишина. Ночь. Без обысков, канонады и паспортных проверок.

21 МАЯ 1991 ГОДА

Степанакерт. На центральной площади перед зданием исполкома усталые и измученные бердадзорцы. Изможденные лица с красными от слез и воспаленными от бессоницы глазами. Оборванные, одетые наспех и во что попало, выброшенные среди ночи из собственного дома старики, женщины и дети. Это — не беженцы. Это — изгнанники. У них силой забрали все, что нажили их отцы и деды. Над их святынями надругались. Бердадзорцев навсегда лишили родины.

Молодая женщина, заломив руки, бьется раненой птицей.

— Знаете, что они с нами делали?! Моего мужа забрали в первую же ночь. Всех мужчин увезли. Мы отдали все драгоценности. Думали, нас оставят в покое. Но на следующий день они снова пришли. Начали избивать наших детей. Пятимесячному младенцу грозились отрезать язык, требовали, чтобы мать разделась! Омоновцы ржали, как мерины: «Вы, армянки, красивые: должны рожать мусульман!» Детям засовывали в рот дула автоматов, а потом грабили, заставляли подписывать бумаги о добровольном выезде, снова издевались и снова били. Они требовали, чтобы мы убирались в Армению! Почему?! Разве не здесь наш дом? Кричали: «Смерть — армянам! Долой — русских!» А военные говорили, что «это приказ Муталибова». В Москве спросите у Горбачева, почему он позволяет отдавать такие приказы? Разве мы не братья, разве мы не одной веры? Или в Кремле ее совсем растеряли? Бессмысленны слова. Нелепы утешения. Я думаю, что правящая каста, с молчаливого согласия которой осуществляется сегодня убийство и преступление, также далека от интересов русской нации, как были далеки от своего народа вандалы, распявшие Христа. Но все отвечают за все. А я — русская. И потому мне больно и стыдно. Мне в самом деле нечего сейчас сказать этим людям, столпившимся вокруг и ждущим с нетерпением моего ответа.

Через несколько минут в разговоре с маленькими бердадзорцами я снова почувствую угрызения совести. Несколько дней восьмилетние Шакарян Вартан и Бабаян Гурген, шестилетняя Григорян Марина, пятилетняя Насибян Нарине, двенадцатилетний Бабаян Артак и другие дети скрывались в горах от советских солдат и азербайджанских омоновцев. Три дня они не могли подойти к роднику. «Мы просто умирали от жажды, но страх был сильнее», — скажет один из мальчиков. Им хотелось есть, но пищи не было. И они ели траву. Потом пошел дождь. В протянутые ладошки дети собирали живительную влагу. Но дождь шел долго. И он был холодный. Нельзя было развести костер. Отовсюду раздавались выстрелы. Негде было спрятаться, негде укрыться. Многие дети простудились и заболели.

22 МАЯ 1991 ГОДА

Центральная площадь Степанакерта обтянута колючей проволокой. Гигантская анаконда хищно поблескивает на солнце стальной шкурой. В сердце «запретной зоны» — памятник Ленину. Денно и нощно берегут покой каменного изваяния десантники на бронированных машинах. Жарко. Душно. Хочется пить. Мальчик несет кому-то воду. Ребенок торопится и бежит напрямую, мимо здания обкома, мимо военных, мимо идола мессианской идеи пролетариата. И вот — запнулся. Упал. Запутался в металлической паутине. И чем больше старается освободиться от жуткого плена, тем больнее впиваются в тело терновые колючки. Расплескал воду, исцарапал лицо и руки. Не знал малыш, что прямой путь не всегда самый безопасный и самый короткий.

А помните, нам говорили, что перестройка — это тоже революция? Революция всегда диктатура и насилие, всегда надругательство над отдельной человеческой личностью. Революция — это кровь, смерть и боль.

В Гарни мой сын сказал: «Мама, мне жалко маленького барашка. Ведь он ни в чем не виноват... Какие у язычников злые Боги!» И в самом деле, подумала я, идолы — преступные Боги.

Коммунизм — кровавая вендетта во имя высоких и никем не апробированных идеалов. А перестройка? В Карабахе она — сущий ад, вернувшийся на землю, военная диктатура со всеми вытекающими последствиями, а иногда — просто обыкновенный фашизм.

Мне кажутся кощунственными идеи о социальном переустройстве общества ценой страданий десятков и сотен людей. Разве стоит утверждение даже высшей справедливости слез ребенка? Разве можно во имя возвращения к духовному совершенству одного народа отдавать на заклание, как агнца, другой народ, хоть и маленький, но мудрый и древний, стремящийся к свободе и независимости?

29 МАЯ 1991 ГОДА

От Гадрута до Цахкунк я пойду пешком. Предпринять вояж по опасным горным дорогам побудили меня сразу несколько причин. У самого сердца я несу бесценный клад и скорее умру, чем поделюсь с кем бы то ни было доставшимся мне сокровищем. Я несу стихи. Это стихи о трагической судьбе арцахского народа. Рукопись неоконченной поэмы «Последняя ночь Христа» подарила мне гадрутская учительница Неля Ашотовна Каспарян.

Так доставляется мука в НКАО.

...Ты пришел возвестить добро!<br\ > Правду в этот мир принес.И что!<br\ > Орали: «Распни»,— горланили: «Бей!»<br\ > А Бог: «Пей, сын мой, чашу до дна, пей».<br\ > Во имя Царствия Божьего это было!<br\ > Во имя истины, что забыли?<br\ > Во имя Отца, и сына, и святого духа!<br\ > Кому же земля стала пухом!<br\ > Тебе Лола с арматурой в груди!<br\ > Иль Аршалуйс, плывущий в крови!<br\ > Может, тебе, дедушка Апрес:<br\ > Пуль в тебе больше, чем твой вес.<br\ > Не слишком ли много Христов на народ?<br\ > И все это не день, не месяц, не год...<br\ > ...Ответа нет на сей крик.<br\ > Вопиющий в пустыне Карабах стоит.»


Я обещала Неле опубликовать стихи в какой-нибудь независимой российской прессе. Но за последние девять дней моего пребывания в НКАО меня уже дважды задерживали, а после одного из арестов радиостанция «Голос Свободы» сообщила о моем бесследном исчезновении. Омоновцы и военные не раз обвиняли меня в «подрывной деятельности». Если состоится очередное задержание, обязательно обыщут и отнимут стихи.

Поэтому в пути я буду учить стихи наизусть.

Чем выше в горы, тем труднее дорога. Мои попутчики: пятнистая корова с двумя телятами, белая коза и большой желтый шмель проводят меня до развилки, где в лощине у подножия горы притулилась небольшая разгромленная и разграбленная ферма. В здании разбиты окна, рамы и двери, с корнем вырвана электрическая проводка. К великому своему удивлению, я обнаружу на ферме курицу с дюжиной длинногих, худющих цыплят. Последние из могикан. На сегодняшний день в Гадрутском районе практически весь колхозный скот угнан и разворован соседями из азербайджанских сел.

Мой маленький рай, мой Карабах... Что сделали с тобой людская злоба, нетерпимость, бездумное и чванливое стремление к власти! И все-таки я не знаю прекрасней уголка в мире, чем арцахская земля. Сидя у родника, я сожалею о том, что у меня нет с собой кисти и красок. Теплые охристые, будто человеческие ладони, горы, бездонные глаза источников с острыми зрачками камней, кричащие алым и черным, дрожащие даже при легком дуновении ветерка трусишки-маки, орел с распущенными крыльями, на лету схвативший свою добычу — змею, будто оживший герб Армении времен Аршакидов: все вокруг безудержно дразнящая палитра красок. «Кто близ небес, тот не сражен земным»...

27 МАЯ 1991 ГОДА

Завтра — День независимости Армении. А сегодня в селе Ванк, в очень уютном кафе, который построил Оганесян Сероп и его родственники, собрались друзья Серопа. Павел Ерицян из Аракюля. Гога Погосян из Ванка. Остальные — гадрутцы.

Отсюда, с горы хорошо видна панорама города. Дома кажутся игрушечными спичечными коробками. Справа — церковь Спитак Хач, недавно отреставрированная, но еще на замке. Вокруг церкви сельское кладбище. Самый древний из хачкаров датирован XI веком. Рано утром я приду сюда, чтобы поставить свечи. Мои желания традиционны: за родителей, сына, за мир на арцахской земле. Растекаясь и остывая, воск третьей свечи принимает форму старинного ключа. Я не удивляюсь, потому что это чудо происходит на моих глазах не впервые. Мне уже давно не приходится сомневаться, что ключ к решению карабахского конфликта давно утерян, а дверь, которую надо им открыть, надежно зачехлена старой картиной в чьем-то доме. Делая этюд старинной церкви, я мучительно искала разгадку и непроизвольно забыла нарисовать замок на ее двери...

Мысль осенила внезапно: сначала была утеряна вера в Бога, а сейчас — вера во спасение...

Мой эскиз понравился всем присутствующим. Но как горько я сожалела о скоропалительности выводов, неосторожно высказанных вслух. У горцев молчание — зачастую лишь признак гостеприимства, а вовсе — не знак согласия.

Никто и никогда из моих знакомых не сможет веселиться, как эти собравшиеся в кафе накануне праздника люди. И да простят все мои друзья и да не сочтут за кощунство, ибо так радоваться жизни с болью в сердце и со слезами на глазах могут только мужественные карабахцы.

Я так и не научилась танцевать этот танец, похожий на ритуальную пляску воинов перед боем с заклятым врагом, превосходящим и по силе, и по численности. Но я обязательно, научусь, когда приеду в Гадрут в следующиий раз...

23 МАЯ 1991 ГОДА

— Знаешь, что делать, если по машине начнут стрелять? — спросил меня Артур Саркисян, когда дорога повернула на Цор. На мгновение я задумалась, но память тут же пришла на помощь. И как солдат перед генералом я выпалила: «При стрельбе по машине на ходу необходимо быстро лечь на пол, а при повреждении машины выпрыгнуть из нее и спрятаться в ближайшей ложбине». И Артур, и Павел, и Гога, и Сероп дружно расхохотались. А я — не обиделась. Я была безмерно им благодарна уже только за то, что на ночь глядя, рискуя жизнью, они повезли меня туда, где до сих пор не утихли страсти, где буквально на днях азербайджанский ОМОН при поддержке подразделений советской армии, депортировал полностью и частично население тринадцати армянских сел. Они не знали меня, мы только что познакомились, но они поверили мне в отличие от редактора местной газеты, которая, едва услышав, что я русская журналистка, даже не пожелала разговаривать, со мной. Понимаю, что не сразу и не вдруг возникала эта враждебность и отчуждение, что отношением к себе обязана в первую очередь своим коллегам из центральной прессы, беззастенчиво лгущим ради гонорара. И все-таки только на взаимном доверии можно решать ситуации, подобные карабахскому конфликту.

24 МАЯ 1991 ГОДА

У въезда в село Цор нас остановил худенький солдатик, видимо, новобранец, в шинели и мешками под глазами. Узнав в машине местных жителей, махнул рукой: «Проезжайте!»

— Это не президентские войска, а ельцинские, — сказал Артур. — Они нас охраняют, а те охраняют омоновцев, чтобы те могли безнаказанно насиловать, грабить и убивать армян. Кстати сказать, сегодня пресса сообщила о трагической смерти прапорщика советской армии Сторожицкого. Несколько часов подряд отстреливался он от азербайджанских мародеров, напавших на Арпагядук, без того уже разоренный и ограбленный. Весь Гадрут провожал парня в последний путь, собирали деньги для родственников погибшего, отправляли письма и соболезнования. Но на всю страну уже сообщили горе-журналисты, что «распоясались вконец армяне, озверели, убивают прямо на посту советских воинов». Ну что ты тут скажешь?

Если бы я не увидела собственными глазами Цор, Баназур, Аракюль и другие села Гадрутского района, я бы никому не поверила, что такое может сделать человек. Во время землетрясении было страшно. Но то была разбушевавшаяся стихия. А здесь...

Вдоль дороги еще на окраине села газовые плиты, стиральные машины, шкафы, у которых как будто бы выросли ножки, и «они отправились прогуляться по дорожке» все больше в сторону близлежащих азербайджанских сел. Почему вещи на дороге? Да, просто все: солдаты на сей раз не дали украсть.

На заборе сидит рыжая кукла. Мокнут под дождем матрасы, подушки, чудом уцелевший на все село единственный со вспоротым брюхом диван, ложки, чашки, тарелки, кастрюли, ученические портфели, ручки, тетрадки, нитки, пуговицы и даже открытая пачка соли, — все приготовлено «к эвакуации». Потрясающе циничное крохоборство!

Епископ Арцахский Паргев.

Я хожу между кучами белья, посуды, мебели, чайниками и никак не могу понять: зачем люди, веками жившие рядом, евшие за одним столом и породнившиеся друг с другом, устроили у себя дома светопреставление. Зачем? От какой такой бедности или жадности азербайджанские матери приведут своих детей в село Цор, чтобы паковать, складывать аккуратными стопками чужие вещи?

Господи, боже мой! Целый час бежал, спасаясь от преследователя — местного жителя, азербайджанский мальчик десяти лет, бежал, задыхаясь от бега, но трехкилограммовый чугунный утюг так и не бросил...

Мне жаль Цор. Навряд ли цорцы наберутся храбрости сюда когда-нибудь вернуться. А ведь армяне жили здесь еще в IX веке. Цор был крупным торговым центром. Здесь существовали водопровод, канализация, базар и школа. Представьте себе, ее основателем был, Месроп Маштоц.

Надпись на церкви Аменапркич закодирована древним строителем. Сколько ни бились современные ученые, разгадать ее пока никому не удается. Внутри церкви темно и сыро. К алтарю подойти не удается: проход завален гниющим картофелем. По чьему-то глупому приказу сверху исторический памятник превратили в овощехранилище.

Совсем стемнело. По дороге на Баназур газик начинает «чихать и кашлять». А через пару минут у него летит задний мост. Неподалеку, метрах в ста, светятся окна азербайджанского села. До Баназура несколько километров. Дождь льет, как из ведра. В машине остаются Гога и Павел, а я, Артур и Сероп отправляемся в путь пешком. Дорога — не панацея от всех бед. Но все-таки надежда на спасение.

На посту нас останавливают, освещая прожектором. Его мощный свет кажется фантастичным и ослепительным, потому что в Баназуре, огромном селе, насчитывающем более пятисот дворов, не горит ни одного огня. Я с ужасом представляю картину здешнего разрушения.

25 МАЯ 1991 ГОДА

Мне так и не удалось даже на минуту сомкнуть глаз. Солдаты спали, а командиры разговорились. Прапорщика зовут Николаем, а лейтенанта Василием. Оба здесь в командировке, и «слава Богу, скоро отправляют домой». Я расспрашиваю о захвате села. Говорят, что им якобы поздно сообщили, помочь уже было невозможно. В контексте вновь возвращаюсь к вопросу. Наконец чувствую, Василий говорит то, что в самом деле думает. «Ну что мы можем: два БТРа против восьмерки БМП? Да и приказа нет, понимаешь!?»

Я поражена. Что это: трусость, подлость или преступление? В своем ли ты уме, парень?! А если бы, там, в Баназуре, была твоя мать, сестра, невеста? Ты бы спокойно отдал их на поругание в руки бандитов? Я не верю, что тогда бы ты действовал согласно приказу! Я не верю, что ты бы ждал специальных, распоряжении. Молчишь, командир? Ты задумался? Это сегодня, а завтра — мы наяву увидим то, что не может представить самое больное воображение изощренного садиста, и ты скажешь, «что только через твой труп они снова зайдут сюда».

В доме старика, беженца из Баку, остались одни фотографии на полу. Украли все, что можно было взять. Мебель, одежду, обувь, посуду, увезли двери, оконные рамы, вывернули пробки, выдернули гвозди и шурупы. Опорожнили сосуды с вином, разобрали кровлю крыши и даже ступеньки каменной лестницы! Ползая по полу и жалобно, как ребенок, хлюпая носом, старик все искал фотографию своего отца. Помнишь, командир, как я, ты, Артур — все мы пытались ему помочь, как страшно закричал он, когда нашел пустую от фотографии рамку: «Зачем они забрали моего отца?! Они не люди — звери!»

В Баназуре посреди улиц, в домах, во дворах остались только одни чайники, трупы свиней с отрубленными головами да груда книг в библиотеке. Кто-то из современных варваров, ослепленный яростью ко всему армянскому, опрокидывая полки, испражняясь на беззащитных книгах, не заметил, что рядом с Гете, Достоевским, Саят-Нова, Мандельштамом захлебнулись в дерьме Фирдоуси, Омар Хайам, Низами Гянджеви...

По дороге в комендатуру, куда везло меня высокое военное начальство, арестовав в Баназуре, я увидела азербайджанских мародеров. Они грабили виноградник, безжалостно калеча лозу. На ладошке я записала номер машины 81—95 АГС.

Я никогда не забуду, как полковник, начальник военной части 54—60 из Таллинна Владимир Михайлович Червяк изменился в лице, когда один из военных сказал, что знает меня по событиям под Геташеном. Со стола мигом убрали все разносолы и «горячительные напитки», которые поначалу предложили мне. «А ну-ка быстро пишите объяснительную! Чем вы тут занимаетесь?» — рассердился он. Я, конечно, написала. И про разбой, который армия вместе с азербайджанским ОМОНом учинила в районе, и про мародеров, и про изнасилования малолетних детей и стариков, и про допросы в Джебраильском ЧК, о которых мне рассказывали аракюльцы, и о том, что бесчинства продолжаются...

В последний день Международного конгресса «В защиту прав человека», посвященного памяти Сахарова, я послала телеграмму в Москву с просьбой к участникам форума и журналистам вынести за пределы Советского Союза информацию о происходящем в Гадрутском районе. Благодаря помощи, оказанной мне обществом «Амарас», Елена Георгиевна Боннэр получила мое маленькое письмо вовремя и предложила его для распространения в печати.

28 МАЯ 1991 ГОДА

В Аракюле оставшиеся в живых собаки сошли с ума. В воздухе сладко-тлетворный запах разложения мяса. В Аракюле со всех домов сняты ворота, на каждом доме надпись «ев тутулуп», то есть «Дом захвачен». Захватчики уже поделили между собой добычу. Военные следователи-криминалисты снимают копии подписей новоявленных хозяев, успевших расписаться на мирных армянских жилищах, как на стенах рейхстага.

Говорят, что руководитель операции по проведению погромов начальник Джебраильского РОВД Мамедов распродал аракюльские дома, и сегодня в армейское село едет колонна переселенцев из Азербайджана. Другая, маленькая, из 2—3 грузовиков с гуманитарной помощью из Армении и оставшимися в живых из числа тех, кого не сумели выдворить за пределы НКАО, идет ей навстречу из Гадрута. Друзья провожали в дорогу, как на верную смерть. Неля всю ночь перед моей поездкой не спала, а утром дала мне Новый Завет: «Возьми в дорогу».

Мы ехали на открытом грузовике. Одна из женщин пела скорбную песню, другие плакали. Мужчины молчали, лишь изредка обмениваясь короткими фразами. Даже если бы я знала наверняка, что меня в этот день убьют, я бы все равно поехала в Аракюль. Каким-то шестым чувством я понимала, что нужна этим людям, мужественным, добрым, не желающим и под страхом смерти покидать землю своих предков. Чем я могла помочь им? Только понять и принять боль их сердца. Боль, разделенную на двоих, перенести легче...

Цавыт танем, древний Арцах!

Москва. Июнь 1991 года.