Ложь и клятва Гиппократа

Материал из Karabakh War Press Archive
Перейти к: навигация, поиск
Original title: Ложь и клятва Гиппократа
Source: Армянский Вестник № 3 from 1990-03


Вернувшись из Баку в Москву журналист «Комсомольской правды» Л. Никитинский в своей статье «Имеются жертвы...», опубликованной 30.01.90 много и красиво писал о трагедии. Журналист он одаренный: и слово Бог пишет с большой буквы, и сравнивает души погибших с белыми каспийскими чайками, и бакинский ливень на глазах Никитинского и по его словам хлынул, «будто сами российские облака прилетели сюда поплакать над новыми беженцами». Красиво, правда? Да вот правда ли?

Беженцы из Баку восприняли статью как очередную издевку мастеров газетной лихотерапии. Что же возмутило беженцев в талантливо написанном материале Никитинского?

Процитируя для начала второй и третий абзацы статьи: «Старая, лет под девяносто, армянка, долго и мучительно умирая от ран и побоев в больнице города Баку, не вспоминала детей, не взывала к Богу, а только шептала, как последнюю молитву, иссякающим вместе с жизнью голосом: «Все равно Карабах будет наш!» — Я не могу постичь, что это: святая ли вера, способная сдвигать горы, или фанатизм? Между ними трудно провести грань, подчас верой освящаются безумные поступки, фанатизм зажигает глаза толпы, словно злой порыв ветра, ожививший было подернувшиеся серым пеплом угли и тогда человечество платит дань уже молоху войны к вражды номиналом в десятки, сотни, тысячи и тысячи жизней».

Не правда ли, глубоко-смысленно? Никитинский красноречив. Но ведь перед его глазами умирающая от побоев старая армянка, а он, стоя перед ней и полируя слог, вытанцовывает молодецки абзац за абзацем.

Да полноте! Неужто он не умолк перед бедой и трагедией, ужасом и тайной смерти? Неужели не содрогнулся и не преклонил колена, а стоял, глазел и сочинял про «подернувшиеся серым пеплом угли»?... Читаем прерванную цитату из Никитинского: «О прорицаниях умирающей армянки рассказал мне свидетель — главврач больницы им. Семашко Джангир Алиевич Гусейнов».

Вот оно что! Оказывается, сам Никитинский не был свидетелем живописно поданной идеологической сценки,— ему об этом рассказал сердобольный главврач-азербайджанец. Ну что за напасть! Какая главврачу армянка попалась фанатичная! Ни имени он ее не запомнил, ни возраста, ни фамилии,— зачем это врачу? Только запомнил врач, что была армянка перед смертью страшно неправа и открыто посягала на суверенитет Азербайджана... Как вы думаете, чью сторону поддерживает журналист: умирающей от щедрых побоев армянки или великодушного хозяина земли и больницы Джангира Алиевича?..

Продолжим цитирование. — «Я приехал к нему под вечер 19 января с просьбой разрешить мне свидание с лежащими в больнице армянами, раненными и изувеченными во время погромов 13 —15 января. Ходили слухи об их дискриминации азербайджанским медперсоналом. Эти слухи оказались ложными — вранье, как более определенно выразился главврач».

Куда уж определеннее. «Вранье»,— повторим мы за Джангиром Алиевичем и за Л. Никитинским... Помолчим и добавим: «Вранье!».

Поставить такой диагноз позволяет не медицина или журналистика, а просто знание того, что творилось в досточтимой больнице им. Семашко. Раненые армяне, проходившие курс активного «лечения», рассказывали об этом уже в Москве, куда их пришлось вывезти самолетом 29.01.90, спасая от медицинской помощи бакинских Гиппократов.

Перед приходом Никитинского армян силой и угрозами заставили написать благодарности в книгу отзывов больницы. А когда приходил сам Л. Никитинский в сопровождении мучителей, никому из раненых не сообщалось, что это журналист из Москвы, и армяне, боясь быть умерщвленными в больничных палатах (как было им обещано накануне), по словам самого Никитинского «испуганным хором благодарили персонал за заботу и клялись пронести эту благодарность...» Дальше иронии дело, как видите, у газетчика-гастролера не пошло.

А что же было, на самом деле?— Вот что рассказывает 38-летняя армянка М. К. Г-ва, которую после погрома и побоев раздели, вывели на улицу и кинули в пламя, пытаясь сжечь.

«...С 15.01.90 я лежала в бакинской больнице им. Семашко с ожогами и травмами. Больница находилась под охраной солдат, чтобы раненых армян не добили погромщики. Но в ночь с 20.01.90 положение изменилось. Солдаты ушли с больничных этажей, и осталась только внешняя охрана на улице. Нас, раненых армян, в палате №6, куда всех согнали, было 19 человек на 5 коек... Многие раненые лежали на полу с переломами и другими серьезными повреждениями. Начиная с 20.01.90 нас регулярно били врачи, медперсонал, посетители, раненые азербайджанцы и их родственники и даже студенты-медики. Все они срывали на нас зло как бы из-за ввода войск в Баку. 20, 21 и 22 января нам раненым и избиваемым женщинам, пожилым людям, мужчинам не давали ни воды, ни пищи. Мы пытались забаррикадироваться в больничной палате, когда приходили нас бить. Я через окно, со второго этажа бросала солдатам записки с описанием того, что с нами делают и просила как-нибудь помочь. Так же через окно в чайнике, поднятом на бинтах, удалось получить от солдат воду, так как без нее больные люди, особенно старики, больше трех дней обходиться уже не могли и даже пытались использовать мочу вместо воды. За это время от побоев в больнице им. Семашко многим раненым стало хуже, а 45-летний армянин — Володя Саркисян умер 23 января. Умер также старик-армянин 70 лет, 26 января его у нас забрали. А 21 января умерла очень старая армянка лет 80. Ее тоже били в больнице... До побоев еще 17 января от ран скончались два пожилых армянина Михаил Саруханян и Петр Налбандян, попавший в больницу после погрома с женой Элей. Перед тем как нас вывезли из больницы, 27 января приходил из комендатуры офицер с моими записками и обещал назавтра помочь. После его ухода появился один из руководящих работников больницы и угрожал нам, пытаясь выяснить кто обратился за помощью к военным. Он также грозил расправой нам в случае, если мы потом кому-либо расскажем об отношении к нам в больнице им. Семашко и об избиениях. 29 января нас на самолете вывезли в Москву, но в самолете скончалась армянка по имени Люся 78 лет из той же больницы. Куда ее увезли из Домодедово, я не знаю, нас же, выживших, разместили в московских больницах. Я до 8 февраля находилась в больнице №36, а с февраля по март живу в армянском постпредстве, на полу, так как больше нас, ночующих здесь около двухсот беженцев из Баку, разместить нигде не смогли...».

Знаем, что врачи дают клятву Гиппократа. Чьим именем клянутся журналисты — не знаю.

Не будем спрашивать у «Комсомолки» и Никитинского ни о совести, ни о профессионализме, ни о вере в Бога.

Хотелось бы просто узнать,— если нет этого у сей пары, так может быть найдутся у них для беженцев хотя бы десяток коек, если уж не нашлось такого же числа правдивых честных слов.

По просьбе беженцев из Баку и больницы им. Семашко<br\ > А. Арабян и А. Симонян.

15 марта, 1990 г.