Кто мы и куда идем?

Original title:	Кто мы и куда идем?
Author:	Егиазарян Азат
Rubric:	Слово публициста
Source:	Голос Армении (Коммунист) № 40(17224) from 1991-02-27

ЭТИМ вопросом задавался Чаренц. В 1921 году в предисловии к своему роману «Страна Наири» он вопрошал: «Кто такие, наконец, мы, наиряне? Кто мы такие и куда мы идем? Кем мы были вчера и кем должны стать завтра?». Чаренц отнюдь не собирался давать ответа на эти вопросы, ибо нет такого ответа. Но само время заставило его именно так поставить вопрос о нашей национальной судьбе. Время было переломным, а такие времена всегда выдвигают эти вопросы вновь и вновь.

20-й век оказался чрезвычайно щедрым на такие поворотные моменты. Спустя семьдесят лет мы вновь оказались на переломе, и вновь задаем вопросы, и ищем на них ответы. Пожалуй, мы можем с полным правом сказать, что нынешний век оказался особенно «щедрым» по отношению к нам, армянам, поставив перед народом не только проблему выбора исторического пути, но и самого бытия.

Но какими мы видим себя в ряду народов мира, как определяем наше место? Делают ли нас подобные повороты судьбы исключительной нацией, выделяют ли среди других народов? И какое самоощущение должны рождать пережитые нами драмы и трагедии? В таких обстоятельствах очень легко взять на себя роль вечно гонимого, вечной жертвы несправедливости.

Невозможно жить с такой психологией, точнее, невозможно нормально жить с такой психологией. Тем более, что она может в определенной степени восприниматься только в собственном доме. Так ощущать, чувствовать можем только мы. Внешний мир ее не принял и не примет. И уж тем более никто не воспримет всерьез наших притязаний стать «всемирной» нацией. Скорее, это задача дипломатии, задача отношений с внешним миром. Но, прежде всего, это, пожалуй, вообще проблема образа жизни, проблема самоощущения, которое диктует образ действий в различных обстоятельствах.

Нация с неповторимой, уникальной судьбой — это уже другая проблема. Да, наша судьба уникальна. Но ведь каждый народ неповторим в своей судьбе, и именно этой мерой мы равны со всеми большими и малыми нациями. Мне кажется, именно так мы должны осмыслить наш исторический путь.

Ни 1915-й год, ни сумгаит, ни другие испытания не должны рождать у нас комплексов. Нам трудно жилось, гораздо труднее, чем многим нашим соседям. Но горькая судьбина — не только наш удел. Не думаю, чтоб украинцам и белорусам их история казалась менее трагичной. За время последней войны Белоруссия буквально превратилась в руины. Судьба, рок не пощадили их и в наши дни.

Думается, Чернобыль был не менее страшной катастрофой, чем наше разрушительное землетрясение. Стихия унесла немало жертв, но на том и закрыла свой счет. А на Украине и в Белоруссии миллионы людей и сегодня не знают, что станется завтра не только с ними, но и с их потомками, какие кошмарные сюрпризы еще преподнесет им радиоактивное излучение. А тысячи, миллионы гектаров плодоносных земель, десятки сел и городов, в течение одного дня ставших не пригодными для обитания, — в духе самых жутких фантасмагорий 20-го века? Или голод 30-х годов на той же Украине и в Казахстане, искусственно вызванный решениями сверху, чтобы поставить крестьянство на колени... Миллионы людей погибли мучительной смертью. Каждую из перечисленных трагегедий можно классифицировать в ряду величайших национальных трагедий.

ВЕРОЯТНО, нам надо, размышляя о судьбе нашего народа, более широким взглядом окидывать историю и судьбы других народов, не возводить нашу уникальность в комплекс, а обратить ее в источник такого ценного качества для нас (впрочем, и для представителей любого народа) как национальное достоинство.

Несомненно, самобытность и неповторимость нашего пути должны стать основой национального достоинства, чтобы мы могли найти в мире друзей и партнеров для сотрудничества. Но национальное достоинство возможно лишь при одном условии — постижении собственной истории и уважении к ней.

Я бы не сказал, что только последние семьдесят лет научили нас создавать кумиры, чтобы потом их свергать. Но именно в советский период эта тенденция особенно усилилась. До 1965 года упоминать о полководце Андранике вообще запрещалось. А затем в Армении наступил период всеобщего поклонения культу Андраника. Вплоть до наших дней. И вдруг снова стали раздаваться голоса о том, что, мол, Андраник не «тот» герой, и вообще он был всего лишь хорошим воином — и только.

Эти резкие смены настроений — свидетельство того, что мы нашу историю воспринимаем довольно странно — сегодня так, завтра эдак. Но хуже всего, конечно, последствия таких выступлений: разорван на части портрет Андраника...

Иные считают: зачем вспоминать об этом, мол, случайность, в какой стране такого не бывает? Но я не могу принять подобный подход. Неблаговидный поступок с портретом Андраника — свидетельство морального уродства, нравственного падения, а это уже следствие того самого странного отношения к собственной истории. Неважно, кто изорвал портрет, ведь они получили импульс от царящих в обществе настроений.

На память приходит целый ряд аналогичных актов варварства — пострадали ведь, не только портрет Андраника, но и арка Чаренца. памятники Шаумяну, Чехову и Пушкину. Можно, конечно, во всех этих случаях возложить вину на непосредственных исполнителей: мол, действовали какие-то хулиганы, ничего страшного. Но, повторяю, в голове этих хулиганов ничего подобного само по себе родиться не могло. Импульсы шли от всей нашей общественной жизни.

Неужели мы не можем относиться к нашей истории, как подобает цивилизованному народу? Неужели мы должны время от времени будить в себе дремучие страсти и с первобытным инстинктом крушить памятники и давать оценку только «отлично» или «плохо» деятелям прошлого? Ведь и мы, серьезные люди, ученые, сегодня заявляем, что триста лет кряду выдающиеся сыновья нашего народа ошибались, подобно первоклассникам. И с превеликим трудом обнаруживаем среди них — за все триста лет — немногих деятелей, которые, с нашей «высшей» точки зрения, не ошибались, и противопоставляем их всем остальным... Так чему же удивляться, если наступило время очередного нового Кумира, например Нжде, а пора Андраника прошла, и его портрет способен породить и возбудить у иных низменные инстинкты...

И вот по какой-то непреодолимой назидательно-семинарской привычке мы даем оценки историческим событиям и деятелям без серьезной попытки понять логику событий и деяний исторических личностей. Между тем история в первую очередь требует именно понимания. Наши симпатии и антипатии второстепенны (хотя и неизбежны), если нет стремления понять...

Конкретные оценки Егише Чаренца, данные деятелям и событиям нашей древней и новой истории, во многом неприемлемы. Но есть в его произведениях нечто такое, что должно стать, как мне кажется, идеалом нашего отношения к истории — это могучая, трагически болезненная страсть понять армянскую историю. Он мог отрицать вклад того или иного деятеля. Но как же далеко было это отрицание от тех же «семинарских» усилий выставлять отметки. А если принять во внимание прожитое и увиденное им, то в немалой степени найдем объяснение его пессимистического отношения. Мы же сегодня даже не делаем попыток и усилий для того, чтобы понять его, Чаренца, понять, почему он так тянулся к революции и какие чаяния связывал с «неистовыми толпами».

Сегодня нам нужно искать новые пути, но мы даже не пытаемся вникнуть, почему многие из наших соотечественников и в начале века, и позже станс вились активными деятелями революционного движения, почему В. Терьян — один из величайших певцов трагической судьбы нашей страны — искал пути ее спасения в рядах коммунистов.

Мы прожили и упомянутые триста лет и эти семьдесят. И так упорно чернить их — не только несправедливо по отношению к этим временам, но и в высшей степени вредно для нашего настоящего и грядущего. Одна крайность порождает другую, несправедливая оценка канувшего в Лету семидесятилетия приводит к противоположной крайности. Но сумеем ли впредь разорвать порочный круг? Неужели мы не способны поставить рядом в нашей истории Андраника, Дро, Шаумяна, Мясникяна?.. Почему и сегодня мы должны руководствоваться узколобой ограниченностью прошедших семидесяти с лишним лет?

И вообще, одна из тяжелейших болезней 20-го века — неуемная тяга и склонность к примитивным идеологическим клише — с трудом покидает нас, и сегодня мы с той же страстью отрицаем то, что воспевали и прославляли вчера. Еще вчера жаждали разрушить до основания что-то одно, сегодня — другое. Понятия середины, центристского мышления, постепенной тактики неспешных, осторожных реформ чужды нам и поныне.

Отрицание всякого рода крайностей, какими, бы «революционно» - привлекательными они ни казались, — вот что должно стать одним из самых больших уроков прошедших семидесяти лет. Именно крайности разделяют наш народ на непримиримые группы и партии, обращая естественные, неизбежные противоречия в кровавую вражду. Примеров тому в нашей истории сколь угодно.

А что касается национального достоинства, то оно должно быть следствием правильного и разумного восприятия собственной истории и собственного пути. Речь не о плакатах и лозунгах, которые в такие времена очень быстро распространяются. У них нет серьезной основы. Речь — о тонном учете реалий нашей жизни и истории.

СЕГОДНЯ мы стоим перед выбором новых путей развития. И очень заманчива перспектива обратить взор на развитые государства мира, особенно на Соединенные Штаты Америки. И она не только заманчива. В каких-то пределах даже и очень нужна. Без учета опыта Америки, Западной Европы, Японии мы не можем идти вперед, ибо будем обречены все время изобретать велосипед. Но...

Быть может, порой и нужно собственный велосипед изобретать. Дело в том, что невозможно перенять целиком и полностью опыт какой-либо одной страны. У каждой страны свой собственный путь развития. И не стоило, наверное, сегодня вспоминать эту в общем-то довольно банальную истину, если бы в некоторых сферах нашего общества так упорно не звучали призывы подражать Америке.

Взять, к примеру, организацию науки. Слышали, что называется, звон. В США академия наук решает совершенно иные задачи, и в ее системе нет научно-исследовательских институтов. Они входят в систему университетов. И вот уже сгоряча предлагается точно так же пере строить и нашу науку. И если бы только науку и образование! Мы жаждем быстрого прогресса, и нам кажется, что американские или иные рецепты спасут нас. В провозглашаемой нами осанне частной собственности в первую очередь вспоминаем Америку. Даже в культуре, в повседневном быту начинаем подражать другим.

Еще вчера нескромные фотографии обнаженных женщин оскорбляли наше достоинство. Сегодня дама-кооператор не стыдится висящей над ее головой фотографии полураздетой дивы с пышными формами. Собственно, может, она и стыдится, но фотоснимок ей нужен для того, чтобы привлечь внимание покупателей. Вот это и есть «американский дух» в своих самых примитивных проявлениях— хорошо все то, что помогает зарабатывать деньги.

«Дело», «бизнес» сегодня становятся приоритетными ценностями нашей жизни. Но это чуждо нашему духу. У нас свои собственные нравственные ценности, и мы не имеем права ради «бизнеса» с такой легкостью отказываться от них. Да — рынок и рыночные отношения. Да — частная собственность. Ибо жизнь показала, что именно они главные рычаги развития экономики, и без них общество оказывается в тупике, как сказались в нем мы.

Но национальное самосознание и достоинство даны нам для того, чтобы сохранить свое лицо, свои ценности, нашу связь с историей и традициями, У американского народа свои традиции, у нас — свои. Америка имеет двухсотлетнюю историю и свободна от многих предубеждений и предрассудков. Наша же история насчитывает три (или пять) тысяч лет, и у нас немало устоявшихся норм поведения, которые образуют наши ценности, основу нашего национального характера. Вопрос не в том, хороши они или плохи. Американская духовная и материальная культура достойна нашего глубокого почитания. Но мы — «другое дерево», Америка тоже другая...

Вновь повторяю — избави нас бог от искушения впасть в самоизоляцию. Да и мы не способны на это. В новую переломную эпоху (особенно сегодня) просто не оторваться бы нам от наших тысячелетних корней и традиций, нашей культуры, не поддаться безоговорочно «американскому духу». Пожалуй, нам сегодня более всего нужно думать о развитии национальной культуры, опираясь на все то лучшее, что было создано до 1920-го и за эти прошедшие 70 лет на Родине и в спюрке.

И ВОТ здесь неотвратимо встает во весь рост проблема интеллигенции. За последние два-три года со всей очевидностью проявилась тревожная тенденция, корни которой очень глубоки: интеллигенция не представляет для тех, кто у власти, самостоятельной ценности. Когда они в ней нуждались, то требовали, чтобы интеллигенция поддержала то или иное мероприятие. Но стоило интеллигенции выступить как самостоятельной силе, перед ней закрывались двери. А теперь раздаются голоса о том, что интеллигенция ушла в «подполье».

Сегодня ее самостоятельность, самобытность уже не по праву. Все безоговорочно требуют ее подчинения, не желая признавать, что интеллигенция может быть самостоятельной силой. Причем эта самостоятельность — явление вовсе не самодовлеющее и не исключительное. В сегодняшнем обществе именно интеллигенция может стать выразителем стремлений и чаяний всего народа, не претендуя на истину в последней инстанции.

К тому же надо учитывать особую роль интеллигенции в истории нашего народа, созданные им традиции. У немногих народов сохранилась такая вера в интеллигенцию, как в нашем народе. И пытаться поколебать эту веру — весьма неблагодарное и опасное занятие. Просто надо дать интеллигенции возможность выполнять свой долг перед народом, не ставя ей условий и не предъявляя обвинений.

И никогда не следует забывать, что безликой массой интеллигенция быть не может. Она состоит из разной величины индивидуальностей. И это неравенство совершенно естественно и неоспоримо. Каково реальное содержание выражения «номенклатурная интеллигенция», которое упорно стало звучать с 1988 года? В советской системе сложилась группа интеллигентов, которая служила партийно-правительственной верхушке и находилась под ее покровительством. В основном то были средние и бесталанные люди. Но относить всех интеллигентов, завоевавших в прошлые годы имя и известность, к «номенклатуре» — крупный просчет.

Если писатели или ученые завоевали известность, то никакими приклеенными ярлыками нельзя лишить их этого авторитета. Можно только помешать им делать свое дело, можно только временно вбить клин между ними и народом. Рассуждая аналогичным образом, даже Пушкина, Туманяна и Исаакяна, которые волею судьбы находились в тесных связях с власть имущими, можно причислить к «номенклатуре».

Это страсть к уравниловке, присущая всем революциям и повелевающая новым силам действовать с большей или меньшей жестокостью, наносила лишь вред народам и культурам. Лишь немногие деятели имеют всенародное признание и обладают правом говорить на равных с народом. Но это ни в коей мере не умаляет роли рядовой интеллигенции.

Недавно во время телевизионной передачи один из депутатов парламента выразил неудовольствие тем, что отдельные личности из прослойки интеллигенции резко отличаются от своих собратьев. А эта часть интеллигенции (не побоимся оказать: наиболее талантливая ее часть) сегодня, как и всегда, сохраняет право говорить со всем народом. И горе тому народу, который не имеет или не хочет иметь хрупкую и по сути незащищенную прослойку интеллигенции — незащищенную благодаря именно своему таланту и заслугам (эти посредственности обычно неуязвимы — при всех системах, в любых условиях). Не хотелось бы, чтобы разговоры о «номенклатурной интеллигенции» открыли «зеленый путь» для серой посредственности, которая чувствует себя, глубоко уязвленной от одного лишь присутствия талантливых людей...

ЧИТАТЕЛЬ, который ожидал услышать ответы на вынесенные в заголовке вопросы, вправе быть недовольным, потому что ответов в этой статье нет. Да и есть ли вообще такие ответы? Мне, во всяком случае, они неизвестны. Я знаю только, что нам сейчас гораздо важнее митинговой эйфории и лозунгов думать над этим вопросом, думать о том, как выверить наш дальнейший путь...

Азат ЕГИАЗАРЯН.